![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
jim_garrisonБазовый закон внешнеполитического реализма гласит, что слабый попадает в зависимость от сильного. Дальше сильный может что-то требовать от слабого, вознаградить его или уничтожить - выбор на стороне сильного. Слабый же, как писал лорд Болингброк, находится в зависимости от умеренности сильного. Как говорили афиняне в Мелосском диалоге "более сильный требует возможного, а слабый вынужден подчиниться" и "о людях же из опыта знаем, что они по природной необходимости властвуют там, где имеют для этого силу".
Это именно закон, то есть то, что действует вне воли и сознания сторон. Это не значит, что сильный всегда, в каждом конкретном случае, будет властвовать на слабым, нет, социальные законы так не работают, тут у актора есть свобода воли. Это значит, что если сильный отказывается от властвования над слабым, он теряет, теряет в мощи и, как опять же говорят афиняне мелоссцам: "ваша дружба [а не подчинение] в глазах подвластных нам будет признаком нашей слабости..." Поэтому закон будет постоянно подталкивать сильного к властвованию над слабым.
У слабого есть выбор, две принципиально разных политических технологии.
Признавая этот закон, его действие, слабый может балансировать сильного через коалицию слабых. Апологию этого подхода дал Черчилль, но такого, особенно у британских авторов, много. Суть тут заключается, во-первых, в собственной готовности идти на войну даже с тем, кто сейчас не выявляет к тебе никакого враждебности, напротив, может делать заманчивые предложения, во-вторых, в способности формировать коалиции слабых против гегемона, реального или потенциального. Второе означает, что необходимым условием является наличие потенциальных коалициантов, также ценящих независимость от сильного.
Вторая технология заключается в том, чтобы добровольно пойти в зависимость к сильному в надежде на "благожелательную гегемонию", то есть, чтобы заслужить доброе отношение, с тем, чтобы "господин назначил меня любимой женой!" Такой подход как противоположность балансирования описывал в конце XVIII века генерал-губернатор Бенгалии Уоррен Хейстинг: "... перевес сил теперь в нашу пользу, и это гораздо важнее, чем может представляться в Европе, где политика наций определяется принципами, прямо противоположными тем, что господствуют в Азии. Там в споре наций более слабая поддерживается своими соседями, которые знают, насколько их собственная безопасность зависит от сохранения должного баланса. Но в Азии желание воспользоваться трофеями поверженной нации и страх навлечь гнев более сильной стороны являются основами политики, каждое государство желает ассоциироваться с силой, обладающей заведомым преимуществом".
При таком подходе тоже существует борьба, но с другими подчиненными за бОльшее расположение гегемона и тоже вполне себе существуют витальные риски, бенгальские ткачи не дадут соврать, что гегемон может заняться выжиманием всех соков из слабого. Еще более брутальный пример: карфагеняне, казнившие своих вождей и выдавшие оружие по требованию Рима, после чего получили новое требование оставить город и переселиться вглубь материка.
Тем не менее, выбор в пользу балансирования гегемона не предопределен.
Обсуждая Стратегию национальной безопасности США 2002 года, т.н. "доктрину Буша", Гэддис отмечает, что поскольку США находятся на пике могущества, по теории остальные крупные игроки должны были бы создать антигегемонисткую коалицию, но этого не происходит.
Почему? А потому что, во-первых, гегемония носит благожелательный характер, то есть приносит пользу всем, во-вторых, существует ценностное совпадение, американские ценности права и свободы всех устраивают, никто не хочет жить в боязни услышать ночью стук тайное полиции в дверь.
Существует и еще один момент, препятствующий обоим технологиям. Это условно можно назвать ересью воинствующего антидетерминизма и хороший пример тут известный британский интеллектуал Найл Фергюсон. В сборнике исторических альтернатив и предположений он сначала весьма подробно задает свою философию истории, где ничто не предопределено, нет никаких законов, зато огромна роль хаоса, случайностей, всегда существуют разные решения, сплошной "сад расходящихся троп".
Затем он предлагает историческую альтеративку с неучастием Великобритании в Первой мировой войне. Да, Германия добилась бы гегемонии в Европе. Франция сохранилась, но выплачивает огромные репарации, исключающие военное восстановление, плюс включена в экономическое пространство Германской империи. Россия разбита и отброшена на Восток, ее западные нерусские области так или иначе, тоже находятся под немецким контролем. Получается такой "кайзеровский Евросоюз", а поскольку он не выражает намерения воевать с Великобританией, непосредственно не угрожает нападением, а Британская империя целa и не пострадала от войны, то такой результат лучше того, который получился по итогу двух мировых войн.
То есть там, где классическая британская мысль видела поражение в виде появления европейского гегемона, более сильного, чем Великобритания, и экзистенциальный риск совершенно вне зависимости от явленных или неявленных прямо сейчас агрессивных намерений гегемона, воинствующий антидетерминизм видит не катастрофическое начало, а приемлемый конец игры.
А под конец вопрос.
Вот Борис Николаевич Ельцин 21 декабря 1991 года направляет на встречу министров иностранных дела стран НАТО и бывшего ОВД заявление, в котором вступление в НАТО объявляется долгосрочной целью России.
1 февраля 1992 года подписывается Кемп-Дэвидская декларация, в которой США и Россия объявляются партнерами.
17 июня 1992 года подписывается Хартия российско-американского партнерства и дружбы, в которой предметом обсуждения в числе прочего являются внутренние российские политика и экономика, а США намерены продолжать сотрудничество в целях укрепления демократических институтов и построения правового государства в Российской Федерации, включая независимую судебную систему и создание механизма гарантий соблюдения прав личности.
Так вот вопрос, какой именно путь взаимоотношений с гегемоном выбрало российское руководство?
Это именно закон, то есть то, что действует вне воли и сознания сторон. Это не значит, что сильный всегда, в каждом конкретном случае, будет властвовать на слабым, нет, социальные законы так не работают, тут у актора есть свобода воли. Это значит, что если сильный отказывается от властвования над слабым, он теряет, теряет в мощи и, как опять же говорят афиняне мелоссцам: "ваша дружба [а не подчинение] в глазах подвластных нам будет признаком нашей слабости..." Поэтому закон будет постоянно подталкивать сильного к властвованию над слабым.
У слабого есть выбор, две принципиально разных политических технологии.
Признавая этот закон, его действие, слабый может балансировать сильного через коалицию слабых. Апологию этого подхода дал Черчилль, но такого, особенно у британских авторов, много. Суть тут заключается, во-первых, в собственной готовности идти на войну даже с тем, кто сейчас не выявляет к тебе никакого враждебности, напротив, может делать заманчивые предложения, во-вторых, в способности формировать коалиции слабых против гегемона, реального или потенциального. Второе означает, что необходимым условием является наличие потенциальных коалициантов, также ценящих независимость от сильного.
Вторая технология заключается в том, чтобы добровольно пойти в зависимость к сильному в надежде на "благожелательную гегемонию", то есть, чтобы заслужить доброе отношение, с тем, чтобы "господин назначил меня любимой женой!" Такой подход как противоположность балансирования описывал в конце XVIII века генерал-губернатор Бенгалии Уоррен Хейстинг: "... перевес сил теперь в нашу пользу, и это гораздо важнее, чем может представляться в Европе, где политика наций определяется принципами, прямо противоположными тем, что господствуют в Азии. Там в споре наций более слабая поддерживается своими соседями, которые знают, насколько их собственная безопасность зависит от сохранения должного баланса. Но в Азии желание воспользоваться трофеями поверженной нации и страх навлечь гнев более сильной стороны являются основами политики, каждое государство желает ассоциироваться с силой, обладающей заведомым преимуществом".
При таком подходе тоже существует борьба, но с другими подчиненными за бОльшее расположение гегемона и тоже вполне себе существуют витальные риски, бенгальские ткачи не дадут соврать, что гегемон может заняться выжиманием всех соков из слабого. Еще более брутальный пример: карфагеняне, казнившие своих вождей и выдавшие оружие по требованию Рима, после чего получили новое требование оставить город и переселиться вглубь материка.
Тем не менее, выбор в пользу балансирования гегемона не предопределен.
Обсуждая Стратегию национальной безопасности США 2002 года, т.н. "доктрину Буша", Гэддис отмечает, что поскольку США находятся на пике могущества, по теории остальные крупные игроки должны были бы создать антигегемонисткую коалицию, но этого не происходит.
Почему? А потому что, во-первых, гегемония носит благожелательный характер, то есть приносит пользу всем, во-вторых, существует ценностное совпадение, американские ценности права и свободы всех устраивают, никто не хочет жить в боязни услышать ночью стук тайное полиции в дверь.
Существует и еще один момент, препятствующий обоим технологиям. Это условно можно назвать ересью воинствующего антидетерминизма и хороший пример тут известный британский интеллектуал Найл Фергюсон. В сборнике исторических альтернатив и предположений он сначала весьма подробно задает свою философию истории, где ничто не предопределено, нет никаких законов, зато огромна роль хаоса, случайностей, всегда существуют разные решения, сплошной "сад расходящихся троп".
Затем он предлагает историческую альтеративку с неучастием Великобритании в Первой мировой войне. Да, Германия добилась бы гегемонии в Европе. Франция сохранилась, но выплачивает огромные репарации, исключающие военное восстановление, плюс включена в экономическое пространство Германской империи. Россия разбита и отброшена на Восток, ее западные нерусские области так или иначе, тоже находятся под немецким контролем. Получается такой "кайзеровский Евросоюз", а поскольку он не выражает намерения воевать с Великобританией, непосредственно не угрожает нападением, а Британская империя целa и не пострадала от войны, то такой результат лучше того, который получился по итогу двух мировых войн.
То есть там, где классическая британская мысль видела поражение в виде появления европейского гегемона, более сильного, чем Великобритания, и экзистенциальный риск совершенно вне зависимости от явленных или неявленных прямо сейчас агрессивных намерений гегемона, воинствующий антидетерминизм видит не катастрофическое начало, а приемлемый конец игры.
А под конец вопрос.
Вот Борис Николаевич Ельцин 21 декабря 1991 года направляет на встречу министров иностранных дела стран НАТО и бывшего ОВД заявление, в котором вступление в НАТО объявляется долгосрочной целью России.
1 февраля 1992 года подписывается Кемп-Дэвидская декларация, в которой США и Россия объявляются партнерами.
17 июня 1992 года подписывается Хартия российско-американского партнерства и дружбы, в которой предметом обсуждения в числе прочего являются внутренние российские политика и экономика, а США намерены продолжать сотрудничество в целях укрепления демократических институтов и построения правового государства в Российской Федерации, включая независимую судебную систему и создание механизма гарантий соблюдения прав личности.
Так вот вопрос, какой именно путь взаимоотношений с гегемоном выбрало российское руководство?
